О замечательном художнике Павле Пинхасове известно немало.  Известно, например, что в час немецкого вхождения в Париж, он рисовал апельсин. Также известно, что Пинхасов был нечист на руку. Сегодня я хочу дополнить знание незначительным фактом. Расскажу вам историю одного из изречений художника.
 
     В июльский полдень, когда разморенные жарой воробьи перестали чирикать в луже на углу бульваров du Montparnasse и Raspail, Павел зевнул и накрыл газетой остывающую чашку шоколада. На чашке красовалась эмблема "Rotonde", а газета была скучна – военные сводки и ничего больше. Павел заерзал в неудобном кресле, вытянул ноги, закурил. Вытащить сигарету было невозможным делом - с начала войны в городе развелось огромное количество попрошаек. Поэтому, художник курил трубку. 
  Напротив кафе остановился элегантный велосипедист – в клетчатом пиджаке и серебряных очках. Прислонил велосипед к столбу, шагнул к магазину Девуаз. Павел услышал, как тихо звякнул колокольчик у входа. Зажмурился, раздул ноздри, вдохнул горячую пыль мостовой. Снова зазвонил колокольчик. Павел ощутил аромат земли и сена, а на внутренней стороне лба увидел пасущегося бычка. Не открывая глаз, Пинхасов нашарил в кармане монету, опустил на блюдце, тихо позвал официанта. Затем встал и пошел вниз по бульвару. Через сотню метров перешел на другую сторону, заспешил обратно. Возле магазина Пинхасов огляделся и вдруг -  молниеносным движением оторвал у велосипеда седло. Спрятав его под полой пиджака, художник так же проворно свинтил руль – и был таков. 

  

      Заканчивается четырехмесячный рабочий марафон. В смысле – темп снизился  до того, что в голове даже начали возникать мысли, не имеющие отношения к работе. Одна из них: вот уже четыре месяца, как я не появлялся в этом журнале. Журнал я начал вести еще летом и очень его полюбил. 
Чувство – будто медленно выныриваешь из темного омута. Где-то наверху – свет мира, в котором люди занимаются собой, близкими, полезными делами, ходят в гости, встречаются с любовниками, пьют пиво. 
Четыре месяца я работал каждый день и почти каждую ночь. Такая уж у меня работа – сезонная. В этом плане я мало чем отличаюсь от мексиканца Хосе – сезонного сборщика клубники, который развалил Америку. Как развалил? Очень просто – зарабатывая четырнадцать тысяч долларов в год, Хосе взял в банке ипотечную ссуду в 720 тысяч. Каковы шансы, что он ее вернет? Я не раз слышал, что глобальный кризис начался с обвала квартирного рынка в Штатах, где банки, дескать, раздавали ссуды налево и направо. И про то, как эти ссуды "утилизировали", я тоже слышал, хоть толком и не понимал, что это значит. А несколько дней назад я интервьюировал одного нью-йоркского профессора – экономиста. Он то и объяснил мне, что значит "утилизировать" ипотечную ссуду. 
- О-о… - сказал профессор, закатывая глаза. – Эту замечательную систему придумали сволочные американцы. Я когда-то пытался насадить ее в Израиле, но банки здесь тупые, консервативные… послали меня куда подальше. Что, в конечном итоге, их и спасло. 
Профессор улыбнулся и протер очки:
- А принцип вот какой. Берет Хосе в банке ипотечную ссуду. Покупает дом. Деньги уходят продавцу, Хосе получает жилище, а банк закладную - документ, в котором говорится, что Хосе обязан платить банку две тысячи долларов в месяц в течение двадцати пяти лет. Так вот, в американских банках смекнули, что эту закладную можно элементарно перепродать.
- Это кому же, например?
- Например, большой страховой фирме или финансовой компании или заводу. Или другому банку. Любой организации, у которой есть деньги и которая хочет их куда-нибудь вложить. 
Я в финансах, если честно, не очень разбираюсь. Поэтому спрашиваю:
- А зачем, собственно, фирме покупать закладную?
- Как зачем? – удивился экономист. Ведь Хосе должен вернуть ссуду с процентами, так?
- Ну, так.
- Вот этот процент и делится между участниками. Банку выходит меньше прибыли, зато все сразу. А тот, кто купил у банка закладную, получает свою часть в течение двадцати пяти лет, за которые Хосе выплачивает ссуду. Понятно?
- Понятно, вроде.
- Только, конечно, банки не по одной  закладными торговали, а целыми кучами. Их, верно, проверяли, эти кучи, поэтому они составлялись с умом. К закладным таких вот Хосе примешивали несколько клиентов поприличней, сверху прикрывали действительно надежным документом... Не слишком глубоко покопавшись в куче, ревизоры говорили: " Э-э… в среднем все в порядке". На этом, конечно, история не заканчивалась. Фирмы, купившие закладные, в свою очередь перепродавали их следующим желающим заработать. А те – следующим… В итоге, естественно, никто уже не знал, из чего складывались эти кучи… Агенты, которые всем этим занимались, получали бонусы, поэтому были заинтересованы в том, чтобы раздать ссуд как можно больше. И раздавали… А через некоторое время Хосе пришел к начальнику своего банка и швырнул ему на стол ключи от дома. Вместе с Хосе пришло и большинство его товарищей. Банкам с домами делать нечего. Они выставили их на продажу. Через некоторое время американский рынок оказался забит квартирами. Цены начали падать. Дальше – цепная реакция. Люди видят – цены падают - и тоже бегут продавать свои квартиры. Вкладчики начинают забирать средства, вложенные в недвижимость. Так начался обвал рынка…. 
Профессор – экономист рассказал мне еще уйму интереснейших вещей. Например, что бывают страны "муравьи" и страны "кузнечики". Самый большой "кузнечик" в мире это… 
Стоп. Зачем я вам это рассказываю? Я же начал с того, что долго и тяжело работал, что наконец-то появилось немного свободного времени… Как я скатился в экономику, в которой ничего не смыслю? Может, ассоциативно… слово какое или… Сейчас перечитаю. А! "Утилизировать" –  вот какое слово. Я ведь в этом журнале никогда ничего не "утилизировал". А сейчас хочу это сделать. Напечатать что-нибудь из старого, чтобы вы меня вспомнили, пока я буду работать над новым…
Так и сделаю, вот…
Вот…

 

     Недавно один мой большой клиент решил сделать аэро-видеосъемку подотчетной территории. Звонят мне от него и спрашивают: - Не могли бы вы присоединиться к экипажу? Проследить, чтобы все отсняли, как нужно. Под правильными, типа, углами. И заплатим, естественно, как за день работы. Отчего бы и нет, говорю. Пустяки какие.

Приезжаю на аэродром в Герцлию. На воротах – смуглый паренек с автоматом. 
- Ты что, машину поменял? – спрашивает.
- Да вроде нет.
- А мне кажется, ты раньше на другой ездил. Ты ведь пилот, верно?
- Вроде нет, - отвечаю.
Охранник взглянул на мои документы, поднял шлагбаум.
Еду по территории аэродрома, возле площадки с вертолетами – еще одни ворота. Смуглая девушка с пистолетом велит мне остановиться. Я показываю ей удостоверение личности. Она вертит его в руках, спрашивает:
- Ты летчик?
Я объясняю, что нет, не летчик, просто очень похож на летчика. Девушка кивает, пропускает меня к вертолетам.

Вирус

    У меня вирус. Несколько дней уже, как точит мой организм. Так всегда бывает – после череды спокойных месяцев начинается сумасшествие на работе. Будто все клиенты сговорились и решили засыпать нас проектами. Когда гонка заканчивается, иммунная система уходит отдыхать. И я подхватываю вирус.  Единственное хорошее в температуре – появляющиеся временами маленькие галлюцинации. Звуки, движение, стена рыжего кирпича, голоса. Иногда даже различаю запах – чего-то невообразимо свежего. Часто звучит музыка…  Но в целом, вирус связан с раздражением, ощущениями бессмысленности и тревоги. Недописанный "Призрак с улицы Йефет", просроченные счета, гора отложенных дел. Потеря мнимого контроля вызывает у меня экзистенциальный ужас.

 Всю пятницу лежу в кровати – сплю. Под вечер чувствую – не могу больше. Встаю, ковыляю в гостиную. В гостиной работает телевизор. Я его ненавижу. Шесть лет жил без телевизора. Теперь вынужден мириться с его присутствием. Мириться – это натянуто. Прихожу, киваю телевизору, иду в свою комнату, запираю дверь. Вот и все общение. Сейчас у меня грипп. Легкое головокружение, заторможенные реакции. Задерживаюсь возле телевизора на несколько минут. В нем – обросший щетиной мужчина трясет головой, едва сдерживая рыдания:
– Да, да, хочу. Очень хочу! Я буду стараться, я изменюсь, вот увидишь…
В кадре появляется стервозного вида госпожа. Она бьет ребром ладони по столу и визжит:
– Я требую, чтобы ты возвращался в шесть часов и ни секундой позже!